«Если бы не эта справка, я бы до сих пор был врагом народа»
Фото: Николай Борисов

Фото: Николай Борисов

О политических репрессиях вспоминают воронежцы, которых они коснулись

Судьбы двоих пенсионеров — Валентины Борисовны Базилевской и Валерия Львовича Чекмарева — сложились по-разному. Валентина Борисовна долгие годы работала на филологическом факультете ВГУ и стала доцентом кафедры русского языка, а Валерий Львович 24 года отдал Юго-Восточной железной дороге.

Но этих непохожих людей объединяет одно: их обоих коснулись репрессии 30-х годов прошлого века. Отцу Валентины Борисовны дали 10 лет, он участвовал в строительстве Беломоро-Балтийского канала, потом — канала Москва-Волга. Отца Валерия Львовича расстреляли, а мать на 8 лет отправили в мордовские лагеря. Там он оказался вместе с ней — ему был всего месяц.

Валентина Борисовна Базилевская

Впервые про 58 статью я услышала, когда мне было 9 лет. Мы жили в селе Семено-Александровке, что в Бобровском (тогда — Хреновском) районе Воронежской области. Моего папу — Бориса Павловича Базилевского — колхозники решили выдвинуть в депутаты. А на тот момент он был агрономом, заведующим сортоиспытательным участком. Папа был растерян, смущен и всячески отказывался. Мужики настаивали, и в конце концов, он сказал, что имеет судимость. Колхозники отреагировали спокойно: «Так с кем по молодости не бывает». Тогда папа пояснил, что осудили его по 58–й. Они замолчали. А потом поклонились и как-то задом, потоптавшись, так же молча вышли.

Этот эпизод меня заинтересовал. Но в те времена взрослым было не принято задавать вопросов. Я вспомнила, что папин отец был священником, так может из-за этого его и репрессировали? А потом, когда я уже училась в старших классах, папа рассказал, что проходил по делу Трудовой Крестьянской Партии. В СССР ее никогда не существовало, но в тогдашних учебниках истории упоминания о ней были. Аресты начались в 1930 году — 129 наших земляков обвинялись в том, что состояли в этой вымышленной партии. В феврале 1931 постановили расстрелять 18 из них, а остальных отправили в лагеря. Моему папе дали 10 лет.

Квартиру, а с ней вещи и документы, конфисковали. Моим маме и братьям пришлось скитаться. В первые дни жили в какой-то беседке. Маму хотели отправить в ссылку, а детей — забрать в детский дом. Но мама поехала в Москву, к жене Максима Горького (Екатерине Павловне Пешковой — прим. ред.), которая возглавляла организацию по защите родственников ссыльных («Помощь политическим заключенным» — РП). Благодаря стараниям членов этой организации, маму оставили в Воронеже, не стали отправлять в ссылку. По возвращении в город знакомые устроили ее в библиотеку.

А папу отправили на строительство Беломоро-Балтийского канала. Но, во-первых, у папы были проблемы со зрением, а во-вторых, не работала правая рука (в детстве он перенес серьезную болезнь). Физическим трудом он заниматься не мог, но лагерные начальники быстро нашли выход. В лагере было очень много заключенных-монахинь — в строительстве канала они не участвовали, а выращивали для заключенных овощи и зерновые. Мой отец окончил воронежский СХИ (Сельскохозяйственный институт — РП) и до ареста работал в сельскохозяйственном Облплане. Занимался экономикой, хотя вообще мечтал выращивать растения и выводить новые сорта. Вот и в лагере мой отец работал экономистом на этих «плантациях».

После Беломоро-Балтийского отца перевели на канал Москва-Волга, в Дмитров. Через какое-то время ему без документов разрешили съездить за семьей в Воронеж, и мама с моими братьями переселились в Дмитров. Мама даже имела возможность с ним видеться.

Освободили папу в 1937 году. Но это освобождение являлось чистой формальностью — в паспорте стояла отметка о 58 статье, поэтому на работу его никто не брал. А кормить жену и двоих сыновей надо, поэтому пришлось ему остаться на лагерных стройках. Затем отца снова перевели, на строительство Рыбинского водохранилища. Там — в Рыбинске — я и родилась в 1940 году.

Отец подавал заявление, чтобы его реабилитировали, но бесполезно. А уже после войны всюду печатали, что в Центрально-Черноземном районе требуются агрономы для восстановления сельского хозяйства. Ну и он с этими заметками обратился, и ему, наконец-то, разрешили уволиться. Мы переехали в Воронежскую область, к моему дяде. Папу всюду готовы были взять, пока не смотрели на отметку в паспорте: 58 статья. Огорчаются, но не берут. Боятся.

Тем не менее, его взяли в систему сортоиспытательных участков, в Богучарский район, а потом отправили в Хреновской. Мы приехали в Семено-Александровку. Постепенно папа все наладил, организовал великолепный сортоиспытательный участок, работники получали хорошие урожаи, а колхоз — премии, к папе все стали относиться очень хорошо. Там-то крестьяне и захотели его выбрать депутатом. Все у нас шло очень хорошо, папа очень много работал, в поле был с восхода до заката и, по-моему, он был доволен.

Потом мы по разным причинам много переезжали. Сначала папа перевелся в Костенки. Там его назначили уже не заведующим, а помощником. Потом мы опять: в Таловский район, село Гуляй-Поле, 40 домов, никакой школы, в школу — я тогда училась в 6 классе — ходила за 6 километров. Седьмой класс я уже заканчивала в Каменной Степи.

Когда Сталина не стало, 58 статья перестала считаться отрицательной характеристикой. Папу решили взять в институт имени Докучаева. Пока он работал, я заканчивала школу, претендовала на медаль. Помню, чья-то мамаша объявила, что я — дочь врага страны, но директора это не смутило, и я все-таки закончила школу с серебряной медалью.

В 1957 году папу реабилитировали. До этого его вызывали на допросы, но не говорили, что это кончится хорошо. Они с мамой очень переживали, и из-за этого начали серьезно болеть. Они всю жизнь ждали этой реабилитации, надеялись, что хоть тогда начнется нормальная жизнь. А когда она наступила, оказалось, что они уже старые — папе было 60 лет.

Когда я заканчивала университет, отцу как репрессированному, а потом реабилитированному, выдали квартиру. Располагалась она практически на том самом месте, где его арестовали: дом, откуда его забрали, а жену с детьми — выгнали, разрушили во время войны, а в 1962 на этом месте построили хрущевску.

Валерий Львович Чекмарев

Моего отца Льва Петровича Чекмарева расстреляли, когда мне был всего месяц. Помню я его только по рассказам мамы. Поздно ночью 27 апреля 1937 года в квартиру позвонили. Пришли трое. Перевернули все вверх дном, выбрасывая на пол вещи и книги, которых у родителей было много. Отца увели уже под утро, оставив за собой следы настоящего погрома. На следующий день маму со мной, грудным ребенком, выбросили из дома на улицу. Это было в Калуге, где мой отец работал на Московско-Киевской железной дороге.

Слава богу, хорошие люди встречались даже в то страшное время: семья знакомого машиниста предложила маме поселиться у них. Я только не могу сказать, за деньги это было, или нет. Мама не работала, какие у нее там деньги? Все имущество конфисковали, оставив ей только пеленки и бутылочки для кормления ребенка. Ну и какую-то свою одежду. Все!

Отцу предъявили обвинение: участие в троцкистско-диверсионной шпионской организации, работавшей на японскую разведку. Где ж они в Калуге японцев нашли? Собрали все, что только можно собрать. Отец сидел в калужской тюрьме вместе с двадцатью двумя товарищами, тоже работниками железной дороги. Список подписали лично Жданов, Молотов и Сталин. Пока они сидели в тюрьме, жены носили им передачи, приносили чистое белье, забирали грязное, чтобы постирать дома.

Маму тем временем вызывали на допросы как члена семьи изменника Родины. И вот на одном из допросов следователь, роясь в своих бумагах, вдруг негромко сказал: «Уезжайте». Оказывается, то ли из-за массовых арестов, то ли из-за общей тогда неразберихи отсутствующих членов семей, как правило, не искали. Таким образом, многие избегали своего ареста. Мама много думала об этом, но не могла оставить отца совсем одного, без поддержки. И кроме того, это было довольно трудно осуществить это с грудным ребенком на руках.

Потом арестованных перевели в Москву. Тогда их жены объединились: стали назначать дежурных, которые по очереди ездили в столицу и отвозили все передачки сразу. То же самое было и с бельем. Билет туда и обратно — вскладчину. Настоящий женский подвиг, как у Некрасова.

7 октября 1937 года Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила арестованных к расстрелу. Приговор привели в исполнение в тот же день. Однако кара была определена еще за 2 недели до суда, а само заседание длилось 20 минут. Знающие люди в «Мемориале» говорят, что моему отцу еще «повезло». Некоторые процессы в то время занимали всего семь минут.

19 ноября — хотя, наверно, и раньше — на маму завели дело. Вынесли решение — 8 лет исправительно-трудовых лагерей. Ее преступление состояло только лишь в том, что она была женой осужденного по 58 статье. 3 января 1938 года маму вместе со мной забрали, посадили в поезд и отправили Мордовию, в Темниковские лагеря. И там было что-то типа интерната или детского дома. В этом бараке находились матери, в другом — работали на швейном производстве, а в этом — жили грудные дети. Мама сказала что, когда нас привезли сюда, было всего 19 детей, а когда она освобождалась — уже 109.

После ареста мужа у мамы пропало молоко, поэтому ей приходилось кормить меня «искусственно». Там, в лагере, у меня появилась «молочная» мать. Ее звали Хася, она была женой председателя таджикского ЦИКа (он, конечно, был расстрелян, но она об этом тоже не знала — переписки в первые годы вообще никакой не разрешалось). Хася сидела с сыном, у нее было очень много грудного молока, и она, накормив своего сына, сцеживала молоко и приносила маме, чтобы меня накормить.

В лагере я пробыл десять месяцев. Я там очень сильно заболел, как мне рассказывала мама, я был кожа и кости. Она, что называется, морально взбунтовалась и добилась моего освобождения оттуда. С Донбасса за мной приехала тетя по отцу. В конце 1938 привезли в Воронеж, к бабушке и родной сестре моей мамы, Ольге Александровне Волковицкой. Наш дом был во дворе теперешнего «Детского мира» на Плехановской. Мама Оля, как я ее называю, вместе с бабушкой воспитывала меня с конца 1938 года, вместе мы пережили войну.

Мама вернулась из заключения в феврале 1946 года. Реабилитировали ее только через восемь лет, а отца — в 1956. В справке было написано: «За отсутствием состава преступления». А я дождался реабилитации только в 1997 году. А вот если бы не эта справка, я бы до сих пор был врагом народа. Мамы не стало в 1994 году. Она пережила многое: экспроприацию имения, потерю мужа, потерю всяких прав, восемь лет лагерей, причем в годы войны. Несколько раз в своей жизни она теряла все. Но прожила 94 с половиной года. Похоронена на Шиловском кладбище.

А место захоронения отца я отыскал только в 2007 году. Оно находится на кладбище Донского монастыря в Москве. В одной могиле с ним были похоронены еще 5065 человек. Среди них были и известные фамилии: Тухачевский, Кольчугина-Блюхер, Бабель и даже Ежов. Жертвы и палачи в одной могиле. 

«У каждого есть отец Павел, милая» Далее в рубрике «У каждого есть отец Павел, милая»Как живут дети в отделении паллиативной помощи воронежской больницы Читайте в рубрике «Титульная страница» В очередь…Дмитрий Дюжев позволил себе неосторожные высказывания о культурном уровне отечественных зрителей и был обвинен в унижении достоинства россиян В очередь…

Комментарии

05 июля 2014, 02:29
Сколько людей было убито в эти времена точно до сих пор не известно. Люди все еще продолжают находить массовые захоронения.
Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Читайте только самое важное!
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте наиболее актуальные материалы
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»